Моя самая любимая песня — настоящая гроза. Сначала парит, душно, темнеет. Гитара включается, где-то щёлкает джек, фальцет висит в неровном такте — и ещё ничего не случилось, только копит.
Мне было шестнадцать, я слушал это на даче, один и в депрессии. Гроза срывается на слове because — взрыв, гитары, голоса. И мой мир перевернулся: всё реальное замерло, а внутри ожил другой, идеальный. Тот, где я живу на самом деле.
Годами я думал, что взрыв приходит извне и ломает тишину. Потом узнал про эту песню одну вещь: аккорды в тихой части и в громкой — одни и те же. Меняется не гроза. Меняется плотность.
Гром стоял в воздухе с первой секунды. Просто в штиле его ещё не слышно.
Значит, болото и срыв — одно вещество. Тебя засасывает в рутину, ты перестаёшь её замечать, а под ней всё это время стоит гроза. You have not been paying attention — поют мне, и я слышу это не про зевающих граждан, а про себя: проснись, ты, в своём болоте. Хочется жить, хочется бежать, хочется свободы.
Песня кончается не так, как началась. Не громом и не тишиной — гаснет на maybe not, maybe not и обрывается. И в этом почему-то надежда: борьба продолжится, жизнь продолжится. Может, жизнь и есть эти прорывы — редкие, тяжёлые, злые, но живые.
Я чувствую боль. Но я хотя бы чувствую.